Я закрыл Илиаду и сел у окна,
На губах трепетало последнее слово,
Что-то ярко светило — фонарь иль луна,
И медлительно двигалась тень часового.
Я так часто бросал испытующий взор
И так много встречал отвечающих взоров,
Одиссеев во мгле пароходных контор,
Агамемнонов между трактирных маркеров.
Так, в далекой Сибири, где плачет пурга,
Застывают в серебряных льдах мастодонты,
Их глухая тоска там колышет снега,
Красной кровью — ведь их — зажжены горизонты.
Я печален от книги, томлюсь от луны,
Может быть, мне совсем и не надо героя,
Вот идут по аллее, так странно нежны,
Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.
не позднее 1911 г.
Уж кто кто, а Николай Степанович точно прочитал список кораблей до конца (причем на четыре
...развернуть »
года раньше!), а не до середины, как Осип Эмильевич! И в результате, в финале его стихотворения по аллее проходят гимназист с гимназисткой, странно нежные, как Дафнис и Хлоя. Тогда как у Мандельштама к изголовью с тяжким грохотом подходит черное море… Вот что значит относиться к классике с почтением!
6 июля 1915 (кстати, в год написания “Бессоницы…” ОМ) Гумилёв писал с фронта Ахматовой: «Я всё читаю «Илиаду»: удивительно подходящее чтенье < …> Некоторые описания, сравнения и замечания сделали бы честь любому модернисту. Нет, не прав был Анненский, говоря, что Гомер как поэт умер»
Оцените: